Разное отношение к путешествиям Колумба и Веспуччи выявило главную проблему новостного бизнеса. В те времена, изголодавшиеся по информации, газетчикам пятнадцатого века выбирать было не из чего. Они зависели от тех, кто их снабжал информацией, а были это в основном путешественники и моряки с торговых и военных кораблей.

На протяжении четырех столетий после Гутенберга печатные материалы оставались исключительной роскошью. Средний человек мог накопить на семейную Библию или даже на календарь, но газета, которую приходилось выбрасывать через неделю, представлялась чем-то экстравагантным.

Газеты по своей природе требуют большого стартового капитала, и это сказывается на тираже. В первые несколько веков после рождения прессы публикация в Европе целиком и полностью зависела от правящих элит, и даже покупка всего одной широкополосной газеты оставалась уделом богачей.

В девятнадцатом веке, вместе с развитием грамотности, дешевая бумага из древесной массы и высокоскоростные паровые печатные станки впервые сделали газеты доступными обычному гражданину. Стоимость новых станков была не по карману обычному гражданину, а потому государству стало еще проще контролировать сравнительно небольшое число типографий.

Большая часть историков современной печати отдает дань уважения французу Теофрасту Ренодо. Кем он был? Ренодо получил медицинское образование в провинциальном Монпелье, в 1606 году он приехал практиковать в Париже – в те времена это было внезапное подчинение Бродвеи провинциалу. Он обратил на себя внимание кардинала Ришелье, первого министра Людовика XIII. Вскоре Ренодо стал личным врачом кардинала и короля.

Помимо того, что Ренодо быстро воспользовался своим влиянием, он сугубо отдельными отдельными стратегиями, в том числе бедными, включая помощь бесплатного медицинского обслуживания. Что еще удивительно за это время, под крышей своего бюро он слушал еженедельные научные конференции, посвященные другой медицине и наукам.

История счастливая не могла произойти с появлением столь непредубежденного, щедрого и патриотичного человека, взявшегося за учреждение настоящей газеты. Фактически, хотя сам Ренодо служил народу, его «Ведомости» служили власти имущим.

На момент основания «Gazette» во Франции выходило несколько периодических изданий, среди них официальные сообщения королевской типографии, печатники которой отличались высокой квалификацией, необходимой для публикации документов:

Эта газета радостно сообщала о народных волнениях за рубежом, особенно в Англии. Зато злодеяния французов по отношению к врагам оставались незамеченными. Особый интерес вызывали природные катастрофы, обычно их игнорировали, если только каким-то образом они не задевали двор, когда, к примеру, сильное наводнение в провинциях задерживало фрейлин и те не могли выехать из затопленного района.

Особенностью «Gazette» было то, что она представляла короля и только его одного. Ренодо посвящал выпуски газеты чудному состоянию здоровья Людовика, а также его способности одним прикосновением излечивать больных, благодаря чему окна королевского замка притягивали к себе белых голубей. Газета особенно благоволила королевскому балету, в один незабываемый вечер король трижды выходил на сцену, каждый раз в разном костюме, «вызывая восторг, сопутствующий всем занятиям, в которых принимало участие Его Величество».

История его газеты демонстрирует, что между доступом к печати и властью существует неразрывная связь, что очевидно на примере лучше всех на тот момент организованного национального государства – Франции, где корона контролировала нарождавшуюся прессу.

Со смещением с трона Якова II политический климат Англии быстро изменился. На место Якова пришел Вильгельм Оранский. В 1693 году парламент прекратил действие закона о цензуре. Вступив на тропу расширения гражданских свобод, Англия позволила индивидуальным предпринимателям открывать типографии.

Расцвела свобода прессы, на свет появились по-настоящему независимые периодические издания. Тем не менее, даже в постреволюционной Англии свобода прессы реализовывалась постепенно, поскольку правящая аристократия не позволяла критиковать министров и монархию. Когда в 1703 году Даниель Дефо неосторожно опубликовал трактат, осуждавший английскую церковь, его поставили на три дня к позорному столбу, а потом посадили в тюрьму.

Хотя сегодня мы называем Англию колыбелью либеральной демократии, в начале девятнадцатого века судьи и присяжные заседатели осуждали авторов, типографов и книготорговцев за «пасквили», даже за простое хранение или продажу подозрительного трактата. Так, за продажу в 1791 году одного экземпляра трактата Томаса Пейна «Права человека» англичанин мог угодить в тюрьму минимум на четыре года, кроме того, обязан был заплатить штраф и возместить ущерб.
В начале девятнадцатого века английская пресса выражала глубокое уважение монарху и министрам как главной составляющей общественного порядка. Современная концепция «свободы прессы» показалась бы, скорее, «разрешением на предательство», а не основой «прав англичанина».

С целью увеличения сборов и удушения свободы печати корона ввела гербовый налог на бумагу. Типичные газеты того времени стоили примерно шиллинг, а сверх того оплачивался гербовый налог, составлявший треть от стоимости издания. Прогрессивные люди окрестили его «налогом на знание», однако поделать с этим ничего не могли.

Англия действовала не только кнутом – цензурой, налогами и преследованием бунтарской вольницы, – но и пряником в виде субсидий (точнее, взяток) издателям, прислуживающим правящей партии. Эти стимулы оказались очень действенными; газета восемнадцатого века была не «многоцелевым» источником новостей, который знают нынешние читатели, а, скорее, дешевым мешком с отгрузочной информацией и рекламой, и мнение газеты не составляло труда купить.

Любопытно, что появились первые американские газеты, созданные бостонской почтой, почтмейстерами, в число которых входят полномочия по распространению новостей, особенно популярный флот. Некий почтамейстер Джон Кемпбелл начал с того, что предложил своему брату записывать новости от рук, но в 1704 году братья обратились к печатному станку. Свою газету они называли «Бостонские новостные письма».

Братья ни разу не продали более 250 номеров, а в 1719 году сменивший Кемпбелла на посту почтамейстера Уильям Брукер создал собственную газету «Бостон газетт»; Печатником у него служил Джеймс Франклин, Джеймс научил печатному делу своего младшего брата, Бенджамина. С «Газеттом» у братьев дела не восстановились, тогда они стали издавать «Нью-Инглендский курант» и печатать в ней собственные статьи. Свою первую статью младший Франклин написал в шестнадцать лет.

Бенджамин несколько лет напряженно трудился над своим старшим братом, а разочаровавшись, сбежал в Филадельфию, где и основал свою издательскую империю, жертвующее богатство, влияние и славу. Профессиональный выбор, сделанный Беном Франклином, может показаться читателю странным, но не надо забывать, что книгопечатание было самой передовой процедурой обеспечения того времени, когда Франклина, успешнее колониального предпринимателя, сделала из него что-то вроде Руперта Мердока и Стивы Джобса в одном лице.

Уильям Коббет преподавал английский язык французским эмигрантам и писал пробританские трактаты под псевдонимом Питер Поркупайн. Он специализировался в отделе светской хроники, а когда выступил против знаменитого врача Бенджамина Раша и обвинил того в неправильном лечении жертв эпидемии желтой лихорадки, суд вынес решение в пользу доктора и постановил взять штраф с Коббета в размере пяти тысяч долларов.

В те времена любой вид политических репортажей являлся открытым приглашением в суд за клевету, и Коббету не пришлось долго этого дожидаться. Когда в 1803 году «Журнал» опубликовал статью об ирландском восстании, корона выдвинула против Коббета обвинение.

Однако Коббет продолжал бодаться с правительством. Он сочувственно относился к заботам и проблемам военных. «Журнал» с возмущением писал, что жизни и благополучие солдат подвергаются опасности из-за неопытных и продажных офицеров. Правительство набросилось на Коббета в подкупленной прессе. Вскоре после этого в Кембриджшире взбунтовалась часть войск, протестовавших против невыплаты жалованья и скудного рациона. За это солдат приговорили к пятистам ударам плетью каждого. «Журнал» негодовал. Коббет помнил по своему армейскому прошлому о чудовищности такого наказания и разразился гневной тирадой.

В Ньюгейте у Коббета было довольно времени, чтобы подумать о новой газете. Он размышлял, чего не хватает публике, в чем та нуждается, и решил, что нужен доступный источник новостей. В 1816 году, через несколько лет после освобождения, он опубликовал более мелкую и дешевую версию «Журнала»: номер стоил два пенни, всем по карману, и вскоре тираж газеты вырос до внушительной цифры – 40 000 экземпляров.

В 1802 году он начал публиковать в своей типографии на Флит-стрит репортажи о парламентских дебатах. До Коббета никто не рисковал публиковать данные о деятельности палаты общин. Его «Парламентские дебаты», впоследствии получившие название «Хансард» (в честь Томаса Хансарда, типографа Коббета, а потом владельца «Дебатов»), по сей день остаются официальным изданием парламента. Почти в то же время он основал «Еженедельный политический журнал», в котором публиковал протоколы заседаний английского парламента.

Положение Коббета усугубилось: его старый недруг Персиваль в октябре 1809 года стал британским премьер-министром. И снова судья сделал строгое внушение присяжным, на сей раз они вынесли обвинительный вердикт за пять минут, даже не удалившись в комнату переговоров. Итак, Кобетту пришлось провести два года в Ньюгетской тюрьме, условия содержания ему смягчили в связи с хрупким здоровьем и хорошим финансовым статусом, позволявшим платить более двадцати гиней в неделю за просторную камеру и сносную еду.

В это же время Коббет стал сотрудничать со сторонником реформ Генри Хантом, но союз пламенного оратора с разгребающим грязь журналистом страшно напугал правительство. К январю 1817 года оказалось, что страхи высоких чиновников не напрасны: толпа накинулась на экипаж принца-регента; месяц спустя правительство подавило протесты несогласных и приостановило действие «хабеас корпус» – права личной свободы.

Пятьсот ударов плетью каждому! Правильно! Всыпь им, всыпь им, всыпь им! Они это заслужили, да еще и мало. Их нужно пороть перед каждым обедом. Хлещите их каждый день, хорошенько. Мерзавцы вздумали бунтовать, когда немецкий легион совсем рядом!

На подкуп прессы, нападавшей на Коббета, правительство истратило десятки тысяч фунтов, однако потерпело неудачу. Коббету предложили значительный пенсион, лишь бы он перестал издавать газету.

-Уильям Коббет в "Журнале"

В отсутствие Коббета правительство выбрало себе другую мишень – Уильяма Хоуна. Он был на двадцать лет моложе Коббета. Ему наскучила работа секретаря в лондонской Греевской школе, готовившей барристеров, и Хоун организовал на Флит-стрит библиотеку, оказывавшую типографские услуги. Уильям, выросший в довольстве, насыщал свои материалы изящным юмором.
Яркое произведение Хоуна - пародийное сочинение «Катехизис министра». Памфлет представлял собой разновидность текста английских политиков и написан был в виде библейских стихов. Вот образец в стиле молитвы «Отче наш»:

Хоун повел борьбу с явлением, которое являлось средоточием английского парламентаризма той поры, – с «гнилыми местечками»: равное представительство в палате давалось всем округам, будь то сельские фьефы, состоявшие из нескольких домов, или города, насчитывавшие десятки тысяч жителей.

В апреле 1817 года прокурор выдвинул против Хоуна три обвинения, и в мае он был заключен в тюрьму. Семь месяцев его не допрашивали. Присяжные, по всей видимости, очарованные остроумием Хоуна и неприятно удивленные злобностью правительственных чиновников, через пятнадцать месяцев объявили Хоуна невиновным по всем трем пунктам.

Историки считают вердикт суда в отношении Хоуна значительной победой в битве за свободу английской прессы, однако тогда это выглядело не столь очевидным. Власти уяснили, что преследование авторов пародий – самый быстрый способ оказаться осмеянными, а потому больше к такому инструменту не прибегали. Хотя в лице очаровательного, харизматичного Хоуна они нашли достойного соперника, ни цензура, ни политическое преследование не прекратились

Ричард Карлайл продавал работы других в «Шервинс политикал газетт». Журнал пиратским образом перепечатывал статьи Пейна и Хоуна, что вряд ли могло понравиться радикалам: однажды Хоун даже пригрозил судебным преследованием, обвинив журнал в литературном воровстве. Тем не менее, недостаток творческого начала Карлайл восполнял усердием, скупал радикальные памфлеты и с крошечной выгодой распространял их по городу.

Спустя время Карлайла вызвали в суд и обвинили в богохульстве, вследствие чего ему грозило тюремное заключение. Среди работ, перепечатанных Карлайлом, был трактат Томаса Пейна «Век разума» – пересказ доктрины деизма, признающей существование Бога-творца, но отрицающей его вмешательство в дела человека.

Через несколько дней после заседаний суда Карлайла осудили, заключили в тюрьму и оштрафовали. Когда он отказался платить, полиция явилась в его типографию, конфисковала оборудование и материалы.
Во время первого судебного вердикта Карлайл перешел к ярому атеизму. Все это время он продолжал отсылать статьи в «Реджистер», газету, находившуюся теперь под контролем его высокообразованной жены Джейн. После суд осудил и Джейн и посадил ее на два года в тюрьму, после чего публикацию газеты взяла на себя сестра Ричарда, а когда и с ней расправились, за дело взялись сами сотрудники «Рипабликен». За издание и распространение газеты осудили восемь служащих и 150 торговцев газетами.

Дело Карлайла демонстрирует и реальную цель гербового налога. Пока Карлайл сидел в тюрьме, парламент принял два закона о прессе; согласно одному из них, поручителю надлежало обеспечить явку ответной стороны в суд, а согласно второму, взимался сбор со всех атеистических, деистических или республиканских публикаций за исключением тех, которые защищали христианство и конституцию. Разумеется, «Рипабликен» не подумал подчиняться новым законам.

Победа над Карлайлом, его женой, сестрой, служащими и торговцами газет оказалась пирровой: с каждым приговором «Рипабликен» становился все известнее. Правительство так и не поняло, что лучше оставить Карлайла в покое. Оппозиция правительству в начале 1824 года усилилась, особенно стало заметно отвращение к организованному Уилберфорсом «Обществу по искоренению пороков». В мае того же года Карлайл обратился из тюрьмы ко всем вольнодумцам с просьбой продавать книги из его магазина в качестве акта гражданского неповиновения.

Это сработало. Арест и суд над десятками волонтеров привели к неприятным последствиям для властей. Лорд-главный судья Чарльз Эббот в конце концов признал поражение: открытые суды сделали Карлайла сильнее, и Эббот распорядился прекратить преследование.

Наступление свободы британской прессы историки обычно связывают с парламентской реформой 1832 года. И все же гарантировал эту свободу не закон: скорее, все вместе – законодатели, министры, прокуроры и судьи – осознали, что гонения на доступную народу прессу и обвинения в богохульстве, клевете и подстрекательстве к мятежу в богатеющем и все более грамотном обществе – пустая затея.

В 1798 году технология Гутенберга достигла своего пика, а одновременно и тупика, когда граф Чарльз Стэнхоуп убрал из печатного станка последний кусок дерева. Сплошь металлическая машина слегка увеличила скорость и качество печати, однако наборщику все равно приходилось заполнять формы вручную, а прессовщику по-прежнему надо было закладывать по одному листу в машину. Металлический станок Стэнхоупа в лучшем случае мог выдавать в час 250 страниц, то есть не слишком опережал скорость печатников, работавших сразу после Гутенберга.

Пятьдесят лет назад ничто не двигалось быстрее лошади, а в 1875 году скорость транспорта и информации возросла в несколько раз. Еще больше поражает, что за пять десятилетий мир приобрел свойство, которое журналист Том Стэндидж назвал «викторианским Интернетом» – глобальная телеграфная система за считаные минуты распространяла по всему миру важную информацию.

Примерно в 1800 году за решение этой проблемы взялся Фридрих Кениг, немецкий иммигрант в Лондоне. Он приспособил идею, запатентованную коллегой-изобретателем Уильямом Николсоном: цилиндр, в который укладывался набор, сходный по концепции со старинными цилиндрическими печатями. С вращающегося валика непрерывно подавалась краска на печатающий цилиндр, однако печатнику приходилось вручную подавать в устройство каждый лист бумаги. Тем не менее, Кениг совершил прорыв: его первые печатные станки выдавали в час по тысяче листов, вчетверо превзойдя скорость станков Стэнхоупа.

В конце 1860-х годов изготовители бумаги начали обеспечивать газетчиков большими бумажными бобинами. Теперь бумагу беспрерывно подавали к печатающим цилиндрам. В это же время европейские и американские изготовители бумаги открыли секрет ее производства из твердой европейской древесины: раньше бумагу изготавливали из тряпья, которого стало остро недоставать. Цена бумаги в США между 1866 и 1900 годами упала почти на 90 процентов, а бумажная революция в Британии увеличила производство бумаги в девятнадцатом веке в шестьдесят раз.

На протяжении четырех веков со времен Гутенберга книгопечатанием мог заниматься любой купец, ремесленник или бюргер со скромным достатком или хорошим кредитом. Ранее власть имущие не могли полностью контролировать дешевые, а потому широко распространенные ручные печатные станки. Новые технологические возможности позволили создать крупные типографии, а так как из-за дороговизны их оказалось немного, они легко попадали под контроль властного деспота или даже якобы демократических политических институтов.

Шестипенсовая пресса

• ограниченный тираж
• зависимость от муниципального и регионального политического аппарата
• зависимость от коммерческих интересов
• оставалась локальной
• имела небольшое влияние на социум в целом

Однопенсовая пресса

• родилась благодаря телеграфу
• дешевая бумага
• высокоскоростные ротационные печатные станки
• быстро обрела общенациональную значимость

Американские газеты представляли власть, но власть эта была подконтрольна источникам информации. После 1824 года постреволюционная «эра доброго согласия» уступила место горячей политической поддержке: газеты, словно послушные солдаты, служили той или иной стороне. По-другому и быть не могло. Типичная газета той эпохи стоила примерно шесть центов при среднем заработке за день менее доллара, стало быть, по карману она была только торговцам и другим состоятельным людям. На первой и последней страницах печатали то, чем интересовались эти читатели:

Сами названия «шестипенсовых» газет указывали на их электорат: «Бостонская ежедневная новостная», «Балтиморская федеральная республиканская» и газета, в которой все совмещено – «Балтиморская патриотическая и торговая».

Вместе с появлением печатных станков, управляемых паром, и свинцовых сплавов для изготовления шрифта цена на единицу продукции драматически сократилась, выпуск газет вырос, к тому же они стали «приемниками» первого электронного посредника – телеграфа. Вот краткое обращение к читателям «Нью-Йорк газетт», опубликованное 17 декабря 1747 года, за сто лет до появления телеграфа:

Почтмейстеры молодой нации стали фактическими издателями газет. Все они остро ощущали недостаток информации, поскольку ту трудно было распространять по пространствам нового континента, а потому почтмейстеры объединились и сформировали первое национальное «агентство печати», заключившее соглашение о бесплатном распространении газет.

Поток новостей, доходивших до газет, сдерживала также тирания расстояний. О скудности и ценности информации в начале девятнадцатого века можно судить, отслеживая приход пакетбота в нью-йоркскую гавань. Пакетботы, самые быстрые суда той эпохи, пересекали Атлантику за три недели и привозили пассажиров и самые ценные грузы, а поскольку они сообщали свежайшие новости из Британии и Европы, газеты ждали их прихода с нетерпением.
В 1844 году Морзе передал из Балтимора в Вашингтон результаты съезда партии вигов. Его телеграмма опередила более чем на час курьера, ехавшего верхом в столицу. К 1848 году США протянули телеграфные провода на две тысячи миль, через два года протяженность линий насчитывала уже двенадцать тысяч; 24 октября 1861 года закончили прокладку трансконтинентальной линии, а спустя два дня прекратила существование курьерская почта.

В 1858 году англо-американский правительственный консорциум проложил первый трансатлантический кабель и изумил планету мгновенной передачей информации между Новым и Старым светом. Рациональные наблюдатели, пораженные внезапным преобразующим достижением коммуникационных технологий, полагали, что это событие способно установить мир между странами и народами. Через несколько месяцев после прокладки первого трансатлантического кабеля Чарльз Бриггс и Огастес Маверик напечатали «Историю телеграфа и великого атлантического кабеля», в которой восторженно восклицали:

Телеграф стал источником жизненной силы газет, он уничтожил мир конных гонцов, новостных пакетботов и почтовых голубей. К середине девятнадцатого века газеты по обе стороны Атлантики оказались зависимыми от телеграфных монополий в подаче публикуемой информации. Факт оставался фактом: этот потрясающий аппарат выдавал новости, источник которых газеты не контролировали.

Истории двух людей, из которых первый – своего рода воплощение в жизнь рассказов Горацио Элджера, а другой – отпрыск богача, красочно иллюстрируют рождение национальной прессы, а также пределы ее власти и степени влияния на общество в конце девятнадцатого – начале двадцатого века.

Венгр Йозеф (в американском варианте – Джозеф) Пулитцер перепробовал много занятий, но в конце концов остановился на работе репортера в немецкоязычной газете «Вестлише пост», где отточил журналистское мастерство и владение английским.

Удача улыбается подготовленным. Пулитцер не только готовил репортажи, но и занимался юридической практикой, служил в законодательном собрании штата, а когда получил небольшое наследство, стал успешно инвестировать в обанкротившиеся издательства, со временем приобрел две газеты Сент-Луиса – «Пост» и «Диспетч» – и объединил их в одно издание.
К тому моменту уже Пулитцер разобрался в читательском вкусе, и это заметно по типичным заголовкам его газет:

Газета писала о борделях и публиковала налоговые декларации богачей. Проститутки таких разоблачений боялись, а богачи были довольны: такие новости позволяли точнее оценивать доходы конкурентов и партнеров. Причем скандалы для Пулитцера были не только бизнесом, но и способом борьбы. Когда Демократическая партия не согласилась выдвинуть его кандидатом на избрание в Конгресс, он набросился в прессе на местного партийного лидера, разоблачил факты коррупции в автомобильном производстве и в сделках с недвижимостью, а также привел доказательства вымогательства средств у частных компаний. Публично каяться, впрочем, в те годы было не принято. Один чиновник, которого поймали с поличным, так прокомментировал свое разоблачение: «Это отличная реклама моего бизнеса. Прежде люди не знали, что в палате депутатов есть коррупция, теперь им это известно, так что если они хотят чего-то добиться, пусть подкинут монетку-другую».

Пулитцер скончался в 1911 году; его состояние было вложено главным образом в акции Сент-Луиса и Нью-Йорка. Два миллиона долларов он оставил Колумбийскому университету – на создание факультета журналистики; в 1917 году университет учредил Пулитцеровские премии.

Детство Уилли Херста было необычным. Когда ему исполнилось десять лет, он с матерью отправился в большое путешествие по Европе. Они совершенствовали владение немецким и французским, посетили множество музеев, обедали с американскими дипломатами, встречались с римским папой. Его отец, Джордж, между тем вошел в число самых богатых людей Америки – как владелец плодоносных рудников в Северной Дакоте и Монтане.

В 1880 году, незадолго до того, как юный Уилли отправился в Гарвард, его отец купил в Сан-Франциско убыточную «демократическую» газету «Examiner». Полуграмотный Джордж отчаянно нуждался в помощи прессы, а когда Уилли исключили из Гарварда, он предложил сыну руководство газетой. Бесславное завершение учебы в Гарварде не слишком расстроило Уилли. К тому моменту он уже знал, что будет управлять газетой, и поэтому в ходе учебы оттачивал предпринимательские навыки на управлении студенческой юмористической газетой «The Harvard Lampoon».

В «Examiner» Херст широко использовал один из своих характерных приемов – во что бы то ни стало поразить читателя. Ранним примером такого приема может служить расследование злоупотреблений в городской больнице для душевнобольных. Херст отправил туда своего репортера Уинифред Блэк. Журналистка облачилась в лохмотья, закапала в глаза белладонну, на улице Кирни споткнулась и упала. Ее быстро отправили в больницу, и за время своего пребывания там она зафиксировала множество нарушений.

В последующее десятилетие Херст постоянно писал о беспорядках, убийствах, домогательствах и коррупции в высших сферах; этот стиль получил название «желтая пресса».

В итоге Херст сильно разбогател и в 1895 году купил нью-йоркскую газету «The Morning Journal». На следующий год еще один агрессивный юный газетчик из Чаттануги, Адольф Окс, приехал в Нью-Йорк и купил «Times». Через несколько лет после покупок Херста и Окса между соперничающими газетами началась полномасштабная война за лучшее освещение испано-американской войны. Эта ситуация продемонстрировала как силу, так и ограничения «четвертой власти».

Газетная карьера Херста продолжалась целых шестьдесят лет, почти до самой его смерти в 1951 году; он пережил десять президентов. Херст владел тридцатью самыми крупными американскими газетами, корпорация Херста и в наши дни является внушительной издательской империей. Тем не менее, власти у него было так мало, что политическую карьеру он построить не смог.

После приобретения «Джорнел» Херст отправил на Кубу двух сотрудников – репортера Ричарда Хардинга Дэвиса и художника Фредерика Ремингтона, которым поручил следить за восстанием против испанцев. Местные колониальные власти не пустили корреспондентов в зону боевых действий, и, поскольку новости отсутствовали, Ремингтон телеграфировал Херсту:

«Экскурсию» на Кубу в поисках романтических историй «The Morning Journal» завершил рассказом о восемнадцатилетней Евангелине Киснерос. В конце 1897 года газета сообщила, что юная девушка, дочь кубинского аристократа, оказалась в жуткой гаванской тюрьме, о чем свидетельствовал репортер Джордж Брайсон. Евангелина пострадала из-за того, что отказалась помогать печально знаменитому Валериано Вейлеру. С отцом девушки испанцы обращались ничуть не лучше: увезли того за океан и заключили в тюрьму поблизости от Гибралтара.

Херст заменил Брайсона Карлом Декером, лихим виргинцем, которого отличали не только особые умения, столь необходимые для разрешения ситуации Киснерос, но и общее происхождение с консулом США в Гаване, чьего расположения Херст добивался. Декер открыл магазин на той же улице, где томилась в тюрьме юная кубинка. Из витрины его магазина было видно окно камеры Евангелины. Юная девушка притворилась, что у нее болят зубы, и попросила опиум; это «лекарство» она сумела подлить обоим тюремщикам и своим сокамерницам.

Декер освободил узницу, Евангелина остригла волосы, переоделась в костюм моряка и спокойно вышла на пристань Гаваны, где Декер посадил ее на корабль, идущий в Штаты. После прочтения, немало было высказываний, что «американская газета делает то, чего не могли добиться лучшие дипломаты за долгие месяцы».